Глава 8. Носатый

Алиса уже шла домой. Крепкий, холодный ветер несся ей навстречу и сшибал с ног. Дома она включила Монеточку. Потом смотрела нудный анбоксинг посылки из Китая. Раздался стук в дверь. Это был отец. Он вошел в комнату с волной холодного воздуха. Слегка сморщив нос, огляделся и произнес сухим тоном:

— Завтра придут мои коллеги. Будет молодой человек — начальник департамента страхования автотранспортных рисков. У его отца есть недвижимость прямо в центре города. Оденься поприличнее.

Дверь захлопнулась. Что, в конце концов, можно сказать о начальнике департамента страхования транспорта? Что он угрюмый зануда? Педант? Любитель цифр и фактов и ненавистик всего того, что любит она? Неужели именно в нее вшит ментальный чип под названием «Неудачница в любви»?! – об этом обо всем думала Алиса, кутаясь в плед из верблюжьей шерсти. Она решила, дура такая, что Фридкес полюбил ее за ее повседневность!.. Художница взглянула на своего кота Бисквита – он играл на ковре с инерционным мячиком. Лучше быть вислоухим, короткошерстным британцем серо-голубого цвета. Все тебя любят просто так…

Алиса не вытирала свои слезы — ее бледное, взмокшее лицо, отраженное в зеркале, выглядело красиво. Плед стал медленно сползать с ее ног на ковер – вслед за ним и она упала на пол.

Ну почему она всегда несчастна, с самого детства? Почему никогда не бросалась в сугробы, не каталась в снегу, не шлепала по искристым лужам? Почему она этого не делала, как все нормальные дети? В какой-то момент на свидании с Фридкесом она впервые почувствовала себя по-настоящему живой. А его слова? «Мне нравится смотреть в глаза сумасшедше красивой девушки». Сколько раз он повторял эту фразу другим? Несколько часов назад она звучала, как откровение, теперь же это – досужий треп.

На другой день она опоздала на званый ужин с сыном Алекса. Когда она вошла в гостиную, там уже вовсю жужжали. Их громкие фразы летели в ее сторону со скоростью дробовых снарядов.

— А вы рисуете? А куда планируете поступать? Вы, наверное, хотите стать дизайнером?

Спокойный, деликатный тон ответов давался ей с усилием. У всех этих людей, грациозно стоящих друг перед другом, не беседы, а затычки времени. Они нарочно выбирают нейтральные темы, чтобы ничего не сказать. А вот и жених. Двадцать три года, чей-то сын, ехидная поза, нос, как у какаду, золотые «котлы» под снежной белизной манжет. Она пыталась изобразить парадную улыбку, чинно балансируя перед ним на каблуках.

— Ты художница? – ухмыльнулся Носатый, плотоядно глядя на ее шею.

Взгляд Алисы блуждал где-то в заоконном пространстве. Носатый пил шампанское, улыбался, смотрел на ее картины и, наконец, изрек с видом знатока: «Напоминает мне голубой период Дали».

— У тебя, наверное, какие-то волшебные руки, – сделал попытку поймать ее ладонь. Когда Носатый прикоснулся к ней, у нее было ощущение, как от шероховатой этикетки, царапающей кожу.

Энергии, цинизма и веры в себя в нем было через край. Это лишний раз напомнило Алисе, что она остро испытывает нехватку и того, и другого, и третьего. В воздухе разыгрывалась драма. Она написала Вале сообщение: «Послать или не послать этого богатика в его банальный, паркетный мирок?»

Через минуту заперлась в ванной, открыла кран и минут 10 слушала, как из него льется вода, пока ее не выкинул в шумную реальность резкий стук в дверь. Это была Вика. «Алиса, надеюсь, ты не принимаешь душ, потому что тебе нужно отнести закуску».

Может, усмешка Носатого – это та самая правда, которую ей следует знать? Может, пора занять то место, на которое указывает мир? Вика направилась к Алисе с крабовым салатом и шепнула: «У него ролекс. И принеси тарталетки».

В тот самый момент, когда Алиса вынужденно играла в светские игры с гостями, Фридкес думал о ней. Во “Friday’s” с подружками ему было отчаянно скучно, хотя они и вели себя забавно. И, возможно, в другой раз их штампованные фразочки и растянутые одинаковые голоса его бы так не раздражали, как сегодня…

Обычно, приходя домой с очередной тусы, Фридкес просил маму испечь ее фирменные блинчики. Инна Львовна заранее приготовила стопку тонких, как папирусная бумага, блинов. Они были поданы, как полагалось, на белоснежной тарелке, с плотной и мягкой салфеткой и дополнялись крепким чаем в чашке из глазурованного чешского стекла. После завтрака Фридкес всегда целовал маму, плотно касаясь ее гладкой щеки и произносил: «Спасибо, мам. Ты лучшая!» Однако впервые за шестнадцать лет мелкие, но радужные детали этой будничной картины поменялись и отнюдь не как искрящиеся элементы в калейдоскопе. Скорее, это было заметным опытному глазу, но оттого не менее грубым нарушением священного ритуала. Во-первых, блинчики были съедены не все. Последний был сиротливо прижат к краю тарелки. Во-вторых, поцелуй был слишком беглым. В-третьих, он просто сказал: «Спасибо».

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *